Феликс Чечик

                               

  Тростник

 

*  *  *

Что там колышется на ветру?

Облако ли? Тростник?

К мысли, что я непременно умру,

я, как ни странно, привык.

Так себе мысль – пятачок на метро, –

для нумизмата – пустяк.

Но озверевшее сдуру зеро

шепчет: «Мы только в гостях».

И не татарин, но избранный жид,

из миллионов – один,

видишь, как сперматозоид бежит,

думает, что победил.

Но наследит – это наверняка, –

с вечностью накоротке.

Клином гусиным летят облака.

Ветер поёт в тростнике.

 

2006

 

*  *  *

Я весь наружу, напоказ,

и я не утаю

себя от посторонних глаз,

а значит, жизнь свою.

За так, бесплатно, задарма

смотрите – мне не жаль,

как если бы, сойдя с ума,

в кунсткамере лежал.

Но прикасаться – ни-ни-ни,

остерегайтесь – я

из тела, как из западни,

смертельный, как змея

сбегу, и вам несдобровать,

и будет страшной месть.

А – так мне нечего скрывать, –

как на ладони весь.

                                     

2006

 

*  *  *

По кривой дорожке пойду наугад,

выведет, родимая, к дому моему,

я бы, если честно, был бы только рад

заблудиться где-нибудь, попасть в тюрьму,

убежать с цыганкой и жить в степи,

стать цыганским бароном и горя не знать.

Умоляю, пожалуйста, отпусти!

Слава богу, не хочет меня отпускать.

                                                      

2006

 

*  *  *

А что касается твоих

легчайших крыльев – я

чуть ли не сразу спрятал их

в чулан среди тряпья.

Мне так спокойней, чтобы ты

сквозь сутолоку дней

не разглядела с высоты

бескрылости моей.

                                  

2006

 

*  *  *

Тебе не кажется, что время

остановилось навсегда,

и, не мигая, сквозь деревья

горит холодная звезда.

К тому, что сказано когда-то:

«Мы – дирижабли взаперти»,

добавлю, что прочней каната

мрак, поселившийся в груди.

Не плачь, любимая, не надо,

и дирижабль по четвергам

летает после звездопада

назло врагам.

Мы полетим с тобой, как птицы,

едва заслышав: « От винта!» –

чтоб никогда не возвратиться,

не возвратиться никогда.

 

2006

 

*  *  * 

Когда мой речевой

старинный аппарат

переходил на вой,

усиленный стократ

бездонной ночью, – ты,

молчание храня,

по-царски с высоты

взирала на меня.

                           

2006

 

*  *  *

Не будем всё-таки о грустном,

а будем, глядя на огонь,

пить чай, не торопясь, вприкуску

глаза в глаза, ладонь в ладонь.

Из алюминиевых кружек

вылавливать чаинки и

печалиться, не обнаружив,

в сердцах ни капельки любви.

А только странное желанье:

друг в друге раствориться, как

кусочек сахара в стакане

и самолётик в облаках.

 

2006

 

*  *  *

Я весёлый, весёлый, весёлый,

веселей не бывает меня,

и веселье усилием воли

еле сдерживаю, как коня.

Но когда-нибудь время настанет –

и однажды плотину прорвёт:

и листва на деревьях завянет

от ужасного хохота, от

смеха; тихие вспенятся реки,

потекут, беспокойные, вспять.

Не спешите на мне, человеки,

ставить крест. Я устал горевать.

                                          

2006

 

*  *  *

Мне нужна передышка,

отлежусь, чтоб потом

(я шепчу, как мальчишка,

окровавленным ртом)

с тёмно-синим фингалом,

вызывающим смех,

насмерть биться с кагалом –

один против всех.

                               

2006

 

*  *  *

 

Не усложняй! И так всё сложно,

учись у декабря – смотри:

как просто – проще невозможно

сидят на ветках снегири.

Укутанные в пух и перья,

изнемогая от жары,

они украсили деревья,

что новогодние шары.

И обмороженная ветка

предоставляет им ночлег,

и долгой ночью, редко-редко,

очнувшись, стряхивают снег.

Не усложняй! А на рассвете

проснись ни свет и ни заря

от репетиции на флейте

державинского снегиря.

                                      

2006

 

*  *  *

Заостри свою мысль и воткни

прямо в сердце и по рукоятку,

чтоб тебе отведённые дни

провести, привыкая к упадку

и гниению – запах такой…

отдыхают тюльпаны и розы;

и поэзия – бабка с клюкой –

скоро доковыляет до прозы.

                                     

2006

 

*  *  *

А у хавбека мяч привязан

к ноге – попробуй отбери,

и он обводит раз за разом

почти что всю команду и

примерно с десяти – не больше

в девятку без размаха бьёт,

и падает с инфарктом – боже! –

на линии своих ворот.

                                          

2006

 

*  *  *

Ты выстрелил, и пуля,

стартуя в феврале,

девятого июля

приблизилась к земле.

Хотя, ещё сначала,

на линии огня,

она, конечно, знала,

что попадёт в меня.

                                 

2006

 

*  *  *

Голубизна переходит

в светло-зелёное – цвет

моря на мысли наводит:

смерти, как видимо, нет.

От удивленья присвистни,

смерти не будет? Да-да!

Впрочем, как не было жизни,

как таковой, никогда.

                                  

2006

 

*  *  *

Имитируя божий,

свыше посланный дар,

лез и вылез из кожи,

а назад – опоздал.

И уже – ни в какую,

да и свыкся почти,

заморозить рискуя

своё сердце в пути.

                                  

2006

 

*  *  *

Я оставляю на десерт

коронный номер свой,

ни у кого такого нет –

ручаюсь головой.

Нет, не стоянье на ушах

и не глотанье шпаг,

но от прозренья в двух шагах

не сделать даже шаг.

                                

2006

 

*  *  *

Я выйду на Красную площадь

и стану её посреди,

где радостью горло полощет

бескрылая птица в груди.

Я  рёбра руками раздвину

и страха себе не прощу,

но птицу бескрылую выну

и в небо её отпущу.

Лети, уповая на встречный

и яростный ветер в лицо,

а я, человек бессердечный,

конечно, отвечу за всё.

За всё, в чём я был или не был,

но всё-таки был виноват,

мне пялиться вечно на небо,

где птицы на север летят.

                                            

2006