Михаил Дынкин

 

 

Лирика

 

 

Дождь

 

Скользящий шелест. На траве улитка

рогатая, и смотрит, как живая;

и нежно улыбается поэту,

который растворяется в тумане.

Овал оврага. Дождь в кустах зелёных

так горько плачет...

 

Что за туманом? – Башенные шеи,

встревоженные голоса и всхлипы

вдоль раковин морских ушей, а также

пылящиеся гипсовые руки,

усеявшие побережье... Выше –

лицо луны – сквозь пелену и пену –

скривилось над большими валунами

холодных волн...

Прозрачный воздух льётся

на лоб скалы.

Пан в лиственном дурмане

следит за нимфой; мощные колени

дрожат от напряжения...

– Что дальше?

– Тростник развязки в нимбе серых капель.

 

Скользящий шелест. Заспанные нивы

лежат, прогнувшись, словно половицы,

под влажными подошвами... В тумане

петух и ангел падают с насеста.

 

Брюзжит и брезжит.

 

 

Лирика

 

Дальше больше, но больше не надо.

На ладони кристаллики яда.

И деревья вдоль белых террас

имитируют призрачность сада.

Балалайка в траве, как баллада.

Это раз.

 

18 лесных великанов

пьют вино из гранёных стаканов.

Девятнадцатый спит, как сова.

На лужайке, у самой дороги

он забыл свои синие ноги.

Это два.

 

Миссис Лирика штопает фразы.

У луны нехорошие фазы.

Вид снаружи и вид изнутри

одинаковы, если вглядеться –

потому тебе некуда деться.

Это три.

 

 

На высоких мостах

 

1

 

на высоких мостах

в заснеженных парках

среди изваяний...

да, среди изваяний

в заснеженных парках одной

безымянной любви

двух существ неизвестного вида

и неясного пола

на северном полюсе сна...

 

2

 

на высоких мостах

разводимых по числам нечётным

меж огромных сосулек

свисающих с белых небес

двое странных существ

оплетают друг друга хвостами

и не могут расстаться

о господи, я никогда

горше сцены не видел!

зачем эта снежная мука

этот лепет бессвязный

среди изваяний из льда?

 

 

Процессия

 

вот люди во фригийских колпаках

с огромными гитарами в руках

с нафабренными чёрными усами

куда они идут – спросите сами

 

а вот вожак означенных субъектов

верхом на псе неотразимый Некто

он режиссёр несочинённой драмы

его зрачки подобны пентаграммам

 

а вот и я, наполовину Голем

луна хохочет – до того приколен

в карманах осень, в сердце бестиарий

под мышкой тексты, а во рту динарий

 

 

* * *

 

Вечерело. На огненной джонке

погружалось светило во тьму.

День спускался к Источникам Жёлтым

только это осталось ему.

 

Распечатывал ветер сердито

бандероль золотого дождя.

Красный феникс, дракон из нефрита

вышивались на платье вождя.

 

И какие-то смуглые тени

пробегали по мёртвым листам,

приобщались к лирической теме,

уходили в слепящий астрал.

 

Расставались, клубились, кидались

за облитую светом черту.

И сурового вида китаец

измерял их по сторону ту.

 

 

Борису Поплавскому

 

«За стеною жизни...» никогда не

говори о том, что за стеною.

По бульварам листья раскидали

золотые с алою каймою.

Видишь лица тёмные пустые?

В изголовье осени рябины...

Над водой качаются мосты и

статуи в помёте голубином

по аллеям ходят, по аллеям.

На колени падают и плачут.

Выезжают духи из молелен,

призраки на бирюзовых клячах.

Дворники костры разводят, видишь?

Говорят на варварской латыни.

И дрейфует в небе то ли Китеж,

то ли я не знаю, да и ты не...

Жёлтый, а потом ещё багряный.

Витражи из музыки и боли.

Это цепенеют тополя на

старой фотографии в альбоме.

Ну, не старой. Года три тому как...

На скамейке скалится мужчина.

Точно ангел выстрелил из лука

и стрела от сердца отскочила.

Точно параллельно, параллельно

всё тебе и, криво улыбаясь,

подаёшь растяпе парабеллум

или что там, я не разбираюсь.

 

 

* * *

 

Может быть, ты еще жив... Но это уже не важно.

Многие здесь не любят тебя – это их дело.

Смотри, как бушует снег, как медленно и вальяжно

в серебряном кресле бурь, не имея предела,

откидывается день... Какие, к дьяволу, бури?

Не знаю. Спроси у тех, кто стоит за порогом

на хрустальных ногах, или у той бабули,

вяжущей свитера хмурым единорогам.

Смотри, как падает луч в обморок. И оттуда,

где расставляют сеть снежному человеку,

движется караван из одного верблюда,

вмёрзшего в реку.