Александр Кушнер

 

 

Вечерний свет

 

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ

 

Оно шумит перед скалой Левкада...

Е. Баратынский

Что ни поэт – то последний. Потом

Вдруг выясняется, что предпоследний,

Что поднимается на волнолом

Вал, как бы прятавшийся за соседний,

С выгнутым гребнем и пенным хвостом.

Стой! Не бросайся с Левкадской скалы.

Взгляд задержи на какой-нибудь вещи:

Стулья есть гнутые, книги, столы,

Буря дохнет – и листочек трепещет,

Нашей ища на ветру похвалы.

Больше в присыпанной снегом стране

Нечего делать певцу с инструментом

Струнным. Сбылось, что приснилось во сне

Сумрачном: будем с партнером, с агентом

Курс обсуждать, говорить о зерне.

Я не гожусь для железных забот.

Он не годится. Мы все не подходим.

То-то ни с места наш парусный флот

В век, обнаруживший смысл в пароходе:

Крым за полдня, закипев, обогнет.

На конференциях по мировой

Лирике, к Темзе припавшим и Тибру,

Я, вспоминая огни над Невой

Парные, сопротивлялся верлибру.

О, со скалы не бросайся, постой!

Кроме живой, что змеилась, клубясь,

В бедном отечестве, стыд многолетний,

Есть еще очередь – прочная связь:

«Я», – говорю на вопрос: кто последний?

Друг, не печалься, за мной становясь.

* * *

Смерть и есть привилегия, если хотите знать.

Ею пользуется только дышащий и живущий.

Лучше камнем быть, камнем... быть камнем нельзя,

лишь стать

Можно камнем: он твердый, себя не осознающий,

Как в саду этот Мечников в каменном сюртуке,

Простоквашей спасавшийся, – не помогла, как видно.

Нам оказана честь: мы умрем. О времен реке

Твердо сказано в старых стихах и чуть-чуть обидно.

 

Вот и вся метафизика. Словно речной песок,

Полустертые царства, поэты, цари, народы,

Лиры, скипетры... Камешек, меченый мой стишок!

У тебя нету шансов... Кусочек сухой породы,

Твердой (то-то чуждался последних вопросов я,

обходил стороной) растворится в веках, пожрется.

Не питая надежд, не унизившись до вранья...

Привилегия, да, и как всякая льгота, жжется.

 

* * *

Запиши на всякий случай

Телефонный номер Блока:

Шесть – двенадцать – два нуля.

Тьма ль подступит грозной тучей,

Сердцу ль станет одиноко,

Злой покажется земля.

Хорошо – и слава богу,

И хватает утешений

Дружеских и стиховых,

И стареем понемногу

Мы, ценители мгновений

Чудных, странных, никаких.

Пусть мелькают страны, лица,

Нас и Фет вполне устроить

Может, лиственная тень,

Но... кто знает, что случится?

Зря не будем беспокоить.

Так сказать, на черный день.

* * *

Художник женщину в мужской напишет шляпе,

В полузастегнутом прямом мужском пальто

На дебаркадере стоящую, на трапе,

На сходнях с сумочкой в руке. А вам-то что?

 

Она бы, думаю, понравилась Рембрандту,

Он тоже странности и вольности любил,

Чалму турецкую, неравнодушен к банту,

К халату, помнится, к стальному шлему был.

 

Продрогла, может быть, и шляпу одолжила,

Пальто у спутника, неузнанной взойти

На борт задумала, хватаясь за перила,

Прощайте, близкие, и родина – прости!

 

Ее, наверное, пленяет перспектива

Иных возможностей, сновидческим под стать.

И что-то в этом есть еще от детектива:

Иначе кто бы стал теперь роман читать?

 

Неважно всё это, не ясно – и не надо!

Она на мальчика чуть-чуть похожа так.

И что-то в этом есть еще от маскарада.

Томи, загадочность, притягивай, пустяк!

 

* * *

В кепи букмекер и девушка в фетровой шляпе.

Умный игрок не допьет, а жокей не доест.

Знает ли конь, что участвует он в гандикапе?

Может быть, слово попроще он знает: заезд?

 

Солнце, слепя, разлеглось на подстриженной травке,

Флаг на флагштоке картавой трещоткой трещит.

Знает ли Прима, что крупные сделаны ставки,

И понимает ли Гектор, что он фаворит?

 

Господи, как холодит ветерка дуновенье,

Как горячат передвижки в забеге толпу!

Обожествление случая, благоговенье

Перед приметой и тайная вера в судьбу.

 

* * *

Это Гете о смене сказал поколений: место

Не пустует, – в кафтанах, чепцах, сюртуках, капотах

Приезжают одни, для других это день отъезда, –

И сравнил с пребыванием на минеральных водах.

 

Да, но только на водах обслуга: официанты,

Билетеры, врачи, рестораторы и швейцары,

В основном, не меняются. Как говорят педанты,

Все сравненья хромают. А кроме того, кошмары

 

В виде войн, эпидемий, бессмысленных революций,

Выбирая одно поколенье, щадят другое.

Предсказания лгут, и, увы, никаких инструкций.

Этим гиблое выпало время, а тем – благое.

 

* * *

Ошибался Шекспир, полагая,

Будто извергов мучают сны.

Ричард Третий – наивность какая,

Впечатлительность, чувство вины!

 

Мы-то знаем, как спят они крепко,

На расстрел одного за другим

Отправляя: ты прутик, ты щепка,

И сгоришь, и развеется дым.

 

Жизнью так же, как смертью, владея,

Набухает и ширится власть.

Для того и нужна ей идея,

Чтобы пестовать лютую страсть.

 

* * *

Там, где тщеты и горя нет,

Свет невечерний нам обещан.

Но я люблю вечерний свет

И в нем пылающие вещи,

И в нем горящие стволы,

И так ложится он на лица,

Что и прохожие милы,

И эта жизнь как будто снится.

 

И горький вздох, и жалкий жест,

И тьма, нависшая над нами...

А вечный полдень надоест

С его короткими тенями.

И жаль тщеты, и жаль забот,

И той крапивы у порога,

Что в Царство Божье не войдет.

И в том числе – себя, немного.

 

* * *

На дорожке лиловые тени

И пахучая, клейкая ртуть.

Вот и ты ученицей сирени,

А не комнатных сумерек будь.

 

Эта мнительность жалкая наша,

Самолюбия мертвенный мел.

В чем обида? Какая пропажа?

Кто не так на тебя посмотрел?

 

Отменяет сирень неудачу

И досаду, завесой вися.

Только эту живую задачу

И решает поэзия вся!

 

Как за каменной с нею стеною:

Ни тоски, ни постылых забот,

Обнимается с вечной весною

И уроки бессмертья дает.