Владимир Салимон

 

 

 

           

  Сирень легко в отрыв уходит...

 

 

 

 

*  *  *

 

С трудом приподнимаюсь на мыски,

карабкаюсь на холм обледеневший,

поскольку умираю от тоски

порядочно от жизни претерпевший.  

              

Не в силах заглянуть за край земли,

откуда веет ветер раскаленный,

откуда прилетают журавли,

чуть снег сойдет, к нам на лужок зеленый,

 

я неожиданно ловлю себя на том,

что поутру с кровати свесив ноги,

в буквальном смысле чувствую нутром:

настало время подвести итоги.

 

 

* * *

 

Особенно если подняться на гору,

взобраться суметь на вершину,

чудесный откроется нашему взору

вид сверху тогда на равнину.

 

Бесплодные пашни и чахлые рощи.

С сумою и даже с тюрьмою

весной примириться значительно проще,

чем летом и даже зимою.

 

Обрывок невидимой сети паучьей,

подхваченный ветром, кружится.

Вода тяжела, словно ртутью тягучей,

река поутру серебрится.

 

И я ощущаю в себе перемены,

заметные внешне едва ли,

как будто глухие обрушились стены,

открылись бескрайние дали.

 

 

* * *

 

Чуть свет просыпаться – ни свет ни заря!

Считай, что тебе повезло –

ты первым, бессоннице благодаря,

подняться сумел на крыло.

 

Еще за окошком клубится туман,

и леса не видно почти,

а ты уж за спичками лезешь в карман

и мнешь сигареты в горсти.

 

 

* * *

 

Тяжелее воинской повинности

жизнь моя садово-огородная –

так я полагаю по наивности,

так как за окошком ночь беззвездная.

 

Так как за окошком тьма кромешная,

тяжесть ощущаю я пудовую,

будто погребла лавина снежная,

заманивши в западню ледовую.

 

 

* * *

 

Вдруг все ко мне приблизилось настолько,

что поневоле я отвел глаза.

Все знать, все чувствовать порой так горько.

Тут мутны реки и темны леса.

 

Не избежит внимательного взора

тут каждый кустик, каждый бугорок.

Бессмысленность дырявого забора

сквозит промеж досок, как между строк.

 

И я осознаю предельно ясно

нелепость положенья своего.

Стараюсь залатать дыру напрасно,

из этого не выйдет ничего.

 

 

* * *

 

Будто обхватив себя за плечи,

женщина сидит на подоконнике.

Света нет. Во тьме мерцают свечи.

За окном щеглы снуют в терновнике.

 

Чтобы не спугнуть их ненароком,

на мгновенье задержу дыхание.

Я боюсь, как бы не вышло боком

в общем-то невинное желание.

 

Тихо так, что в самом деле слышно,

как во тьме кромешной свечи плавятся,

как фиалка, расцветая пышно,

очень хочет нам с тобой понравиться.

 

 

* * *

 

Сколько взмахов крыльев мотыльку

нужно, чтобы перебраться за реку?

Чтоб свою развеять грусть-тоску

я гуляю по земному шарику.

 

Вечер изумительно красив.

Солнечно, на небе нет ни облачка.

На тебе широкий черный лиф

и навыпуск легонькая кофточка.

 

 

* * *

 

Уже не холодно – прохладно.

И, в сад спустившись поутру,

мне вдруг становится досадно,

что я когда-нибудь умру.

 

На лужах корка ледяная.

Всю правду, зеркальце, скажи:

Кто эта женщина такая,

что я не чаю в ней души!

 

 

* * *

 

Льется дождь из тучи снеговой

чистыми и ясными ручьями

прямо у меня над головой

темными и долгими ночами.

 

Так как спичка гаснет на ветру,

рассмотреть не каждому под силу

апельсиновую кожуру,

словно в камне золотую жилу.

 

 

* * *

 

Русского барина я представлял не иначе –

в длинном китайском халате и феске турецкой.

Поздняя осень, наверное.

Холод собачий.

 

Невероятно, но намертво в памяти детской

запечатлелась картинка, подобная этой.

 

Холод собачий.

Наверное, поздняя осень.

Листья с березки совсем уже полураздетой

падают наземь и бьются мучительно оземь.

 

 

* * *

 

Три года ждут обещанного тут.

И я, согласно метеопрогнозу,

упорно жду, когда дожди пойдут,

чтоб наконец спокойно сесть за прозу.

 

Один сюжет мне не дает уснуть.

Весна. Грачи. Все, как и подобает.

Христос воскрес, с годами крестный путь

травою подзаборной зарастает.

 

 

* * *

 

Мутный свет переполняет улицы.

Сделавшись глуха на оба уха,

наподобие безмозглой курицы,

мечется по площади старуха.

 

Нет бы ухватить старуху под руки

и умчать беднягу за собою,

но куда-то подевались отроки

те, что с барабаном и трубою.

 

Может, улетели они за море, 

может быть, уплыли за три моря,

так как время лучшее не самое.

Много на земле родимой горя.

 

 

* * *

 

Я соскучился по лету пионерскому,

по густому киселю и жидкой каше,

по всему тому дурацкому и мерзкому,

что казалось мне всего милей и краше.

 

Солнце шевелит усами,

чешет лапками

поутру свою козлиную бородку,

и, посверкивая розовыми пятками,

ходит-бродит взад-вперед по околотку.

 

 

* * *

 

На заре, когда за занавесками

слышатся раскаты грозовые,

в сумерках алмазными подвесками

полыхают капли дождевые.

 

Зрелище почти что ирреальное,

как в Колонном зале панихида.

Тщательнейшим образом астральное

тело напомажено для вида.

 

На подобное мероприятие

сил и средств затрачено немало.

Тоталитаризма неприятие

притупилось, общим местом стало.

 

 

* * *

 

Может, рано или поздно в свой черед

отыщу родную душу, пусть не сразу,

лишь бы только окончательно народ

в однородную не превратился массу.

 

В переполненном вагоне полумрак.

На рассвете воздух жаркий и тяжелый.

Оттого ли, что под голову кулак

положил я, сон увидел невеселый?

 

 

* * *

 

Простеньким устройство Мироздания

мне не представляется, а жаль –

так бы за проявленные знания

золотую получил медаль.

 

Но смотрю на мир я с содроганием,

ничего не понимая в нем.

Жизнь промеж грехом и покаянием,

будто путь в ближайший гастроном.

 

Там стеной бутылки разноцветные

вкруг меня, как темный лес, стоят,

в полумраке фантики конфетные

осыпают с головы до пят.

 

 

* * *

 

Местонахождение души

так и остается неизвестным.

Не смогли ученые мужи

разделить духовное с телесным.

 

Без нужды терзали плоть мою,

думали, что я в конечном счете

перед пытками не устою,

душу загублю заради плоти.      

 

Но когда мой смертный час настал,

вовсе не от боли, а от злости

вдруг зубами я заскрежетал,

как мертвец ужасный на погосте.

 

 

* * *

 

Нету времени у нас на пустяки,

чтоб размениваться нам по мелочам.

Я давно не собираю медяки,

медяками не стучу я по ночам.

 

Но попробуй помешать мне пиво пить

и курить табак в общественных местах,

но попробуй запретить мне слезы лить,

до рассвета соловьем свистать в кустах!

 

 

* * *

 

Человека с ружьем не бояться

искушение столь велико,

но на месте ушастого братца

я бы слушать не стал никого.

 

Ни вождя трудового народа,

ни охотников, ни егерей,

так как стар становясь год от года,

дорожу все же шкурой своей.

 

 

* * *

 

Только эхо звона колокольного,

словно эхо залпа орудийного.

От напитка крепкоалкогольного

можно ожидать похмелья сильного.

 

Мне не будет от него спасения.

Завтра целый день – с утра и до ночи –

всех усердней в праздник Вознесения

буду возносить мольбы о помощи.

 

 

* * *

 

Сон мой побороть взялись с утра

по двору снующие рабочие,

страшно донимала детвора,

комары, до кровушки охочие.

 

Оттого, что спал я на боку,

снились мне кошмары всевозможные,

будто я рублю на всем скаку

бледные ромашки придорожные.

 

 

* * *

 

Из-за близорукости своей

часто дальше собственного носа

я не вижу, и в один из дней

угодить рискую под колеса.

 

Я могу легко попасть в беду,

может быть, излишне доверяя –

триста шестьдесят пять дней в году –

жизнь свою водителю трамвая.

 

 

* * *

 

Я терял друзей своих чудесных

в силу обстоятельств самых разных,

в силу обстоятельств неизвестных

спутниц я терял своих прекрасных.

 

Я давно бы мог остаться с носом,

на бобах я мог бы оказаться,

мог бы я во флаге трехполосом

раньше многих разочароваться.

 

Незнакомый номер телефонный

набирая как бы ненароком,

говорю, услышав голос сонный:

Я поговорить хотел бы с Богом!

 

 

* * *

 

Сирень легко в отрыв уходит, быстро –

всех раньше вырывается вперед,

так резко, что проскакивает искра,

и мимо проходящих током бьет.

 

Сколь шутки с электричеством опасны,

я знаю, памятуя опыт свой,

но так цветы весенние прекрасны,

что я рискну, пожалуй, головой.

 

 

* * *

 

В ежедневном уходе нуждается сад,

в добром слове старик-садовод,

потому, что он раньше был храбрый солдат,

а теперь прошлой славой живет.

 

В прежней жизни он был боевой офицер

и на многих глядел сверху вниз.

Про него мог Гудзенко Семен, например,

написать, или Слуцкий Борис.

 

Я охотно ему посвящаю стихи,

но когда бы на старости лет

мог стихи сочинять я, как те старики.

Как Державин, как Тютчев, как Фет.