Олег Блажко

 

 

 

 

Время кривых

 

 

 

Золотые купола

Государь император серебряных гроз,

твоя свита – из тёмных. К тому же – не спит,

полагая, что ночь – это слишком всерьёз.

Это город теней.

Не для всех он открыт.

По прошествии сроков, как белых дождей,

по прошествии жизни за номером пять –

во дворце ожидают приезда гостей,

и они не заставят себя долго ждать,

и появятся с той стороны облаков.

Ляжет вечер к воротам –

прохладен и сер.

Государь император страны дураков,

вышло так, что у нас по три дюжины вер

на десяток адептов.

И кто тут не жрец?

Кто, пусть раз, не зажёг в древнем храме свечу?

Святый Спасе, помилуй...

Небесный отец,

я бы пел общим хором. Но вот не хочу.

 

Я бы вышел во двор. А вокруг – терема.

Снегопад заметает – хоть сани готовь.

Ом, апостол Андрей...

Ом, апостол Фома, –

говорили архаты, что бог есть любовь.

 

Говорили, а лица – бледнее, чем снег,

и в глазах безнадёга зелёной тоски...

Мы не можем при мире. Наш дом на войне.

Мы привыкли бомбить. Мы привыкли в штыки.

 

Так аминь, Государь. Кто ещё здесь не пьян?

Ухмыляется месяц сиреневой мгле...

Снится братьям Чечня.

Снится братьям Афган.

Кто подался в быки, кто сидит на игле.

А другим – долгий путь после слова «прощай»,

и увидеть всё то, что пройти не успел...

Пьётся время, как свежезаваренный чай.

Но на дне – только дно.

А за дном – беспредел.

 

В колесе у сансары бубенчиков ряд,

и звенят золотисто –

послушай их звон...

Мы из этого звона отлили оклад,

но пока под него не сыскали икон.

Может статься, сойдёт за святого восход –

уберут оцепление с Лысой Горы.

Человеческий Сын не распят, а живёт

вне законов и правил нелепой игры.

По которой нас делит –

на этих и тех –

новый маленький фюрер великой страны.

За моею душой несмываемый грех:

утверждать то, что мы повсеместно равны.

 

...Всё идёт, как идёт. С колокольни моей

виден Будда и Спас.

И сидящий Аллах.

 

Виден Киев ночной.

И пунктир фонарей.

 

Отражение звёзд в золотых куполах.

 

 
Время кривых

 

Звякнут часы. Осторожно. Негромко.

Время кривых, что смыкаются в круг

и замерзают хрустальною кромкой.

Холодно будет дорогой на юг.

Холодно. Долго.

К тому же в итоге

выйдешь на север. Такой вот расклад.

Смотрят с небес ледовитые боги,

пятую вечность живущие над

городом этим.

Чудесным и странным.

Сросшимся накрепко с древней рекой.

Жители видят себя на экранах

рядом с багровой бегущей строкой

и узнают, что вчерашнее сплыло –

близко ли, дальше ли…

В общем – нема.

Память сварили. И серое мыло

служба доставки развозит в дома

и отдаёт за бесценок и даром.

Дело привычное.

Более чем.

Пара ментов и отряд санитаров –

во избежание лишних проблем.

 

Во избежание свары и крови

впору по венам пускать физраствор...

Свастика с пятницы прошлой во Львове.

Вроде бы, так и висит до сих пор.

Статуи падают.

То, что когда-то

было незыблемым, – пепел да пыль.

Бронзою светят на солнце солдаты,

сданные на переплавку.

В утиль.

И зарастает бурьяном зелёным

то, что, казалось, стоит на века.

Бодро к майдану идут регионы,

весело дышат в затылок войска.

То ли комедия третьего сорта,

то ли уснул, а проснуться – никак.

Национальный, всеобщий вид спорта

акции, митинги.

Кстати – аншлаг.

 

Звякнут часы на ладони у беса.

Время разыграно. Ты проиграл.

 

Две сигареты.

Привычный эспрессо... –

 

утро не старт.

Утро только финал.

 

 

Большая охота

(атомной энергетике посвящается)

 

Затих сезон кислотного дождя.

Сверяя счётчик Гейгера с часами,

под управленьем мудрого вождя

мы выйдем на охоту. Чудесами

наполнены леса. И там, и тут –

с берёз свисают скользкие лианы,

на липу влез чешуйчатый верблюд

и сладострастно чавкает бананом.

 

Питона изловила стая жаб

и тащит на ближайшее болото,

крадётся двухголовый троелап

по следу птерохвостого енота,

размахивает хоботом олень,

царапая когтями ствол платана,

дурманит психотропная сирень,

и в воздухе таинственно и пряно

витает аромат душистых трав –

седьмое лето с прошлого потопа...

 

Вдали запрыгал сумчатый удав,

вдыхая с наслажденьем изотопы

сырой земли, где густо проросла

скрестившись с беладонной сенсимилья,

а в чаще рёв двугорбого осла

перекрывает пенье крокодилье.

 

Идёт на водопой степной дракон,

блестит его узорчатое тело...

Драконов мы не трогаем. Закон.

Хотя есть баллистические стрелы,

способные сразить наверняка,

а не сразить – так точно покалечить.

Охота, впрочем, завтра. А пока –

в свои права вступает тихий вечер,

 

и жрец спешит разжечь в костре огонь –

всего лишь поглядев на хворост строго,

надет на вертел крупный долбоконь –

прямой потомок древних носорогов.

 

Пред ужином – по рюмке за поход

во имя продовольственной программы,

зелёным засияет небосвод

и под сопровождение тамтама

старейшина расскажет, до зари

встающей над разливами туманов,

что жили тут когда-то дикари,

планету поделившие на страны.

 

Цари природы – мы. Других здесь нет.

Покорны нам леса, моря и горы.

 

И каждый властно щурится на свет

пятью глазами цвета мухомора.

 

 

Река

 

«…– Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, – слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи». 

 

М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»

 

1

 

Государыня-река, скалы да овраги,
ночью леших голоса, скоморохи днём,
то ли душу рвать строкой над листом бумаги,
то ли бросить – да гори всё оно огнём...

Ладил мастер, золотил купола для храма,
выметали из избы перед Пасхой сор,
как на всенощную шли во боярах хамы –
встал на месте куполов постоялый двор.

 

2

Где-то там, за лесом дальним, за хрустальною рекою, светит холодно-печально город вечного покоя, как алмаз лежит на блюде золотистого восхода. Всё, что было, всё, что будет, переменчивость погоды, переменчивость традиций и устойчивость безумий, то, что явь, и то, что снится... всё сосчитано, и в сумме – ничего. На каждый пряник по кнуту. Весы застыли. А несчастный пыльный странник всё отсчитывает мили, и надеется на чудо, ищет светлую обитель, где его приветит Будда, Магомет или Спаситель, и, дойдя до стен устало и любуясь куполами, вдруг поймёт: здесь лишь начало, цель – за дальними горами, где-то там, за лесом чёрным – семь смертей, жара и холод, быть то ангелом, то чёртом, а в конце найти свой город и, впитав его глазами, осознать в немом бессилье – бесконечность под ногами.
Пыль да камни...
Вёрсты...
Мили...

 

3

Государыня-река, дальний путь в тумане,
отольётся ль в серебро горькая беда,
быть юродивым – бродить без гроша в кармане,
а податься в мудрецы – сдохнуть от стыда.

Тихо в Царствии Отца, званых слишком мало,
измельчал народ совсем – выбор небогат,
повелось в Великий Пост – склоки да скандалы,
одинаковы давно светлый рай и ад.

4

 

Где-то там, за лесом поле, выжигает солнце силы, на рубахе грязной солью жизнь у смерти проступила, отпечатан в роговице, изменившей цвет на серый, след души, что взмыла птицей за растаявшею верой, за чертой корявых истин, в полусне бредовой яви ветер кармы гонит листья и скрипит чуть слышно гравий по дорожке прямо к дому, что стоит, плющом увитый, где до странности знакомо слышен голос Маргариты, где – что было, то сгорело, и пойдут столетья сонно – то заглянет Азазелло, то заедет Абадонна. К дому ближе – и яснее, и тревожней радость встречи... Пустота... И небо рдеет от заката. Лезет вечер между скалами и мажет, как плохой художник кистью, небо угольною сажей. Ветер кармы гонит листья... И мелькнула ночь. Пропала. Снова дом в конце дороги...
Ближе... ближе и... сначала...
Мне бы яду...
Боги... Боги...

 

5

 

Государыня-река, долгая дорога,
путь вдоль сонных берегов – предопределён,
от сумы рукой подать нищим до острога,
а из княжеских палат – к Богу на поклон.

Ладил мастер купола, не жалея злата,
колокольный перезвон славил божий свет,
а у двери серафим смотрит виновато,
только смотрит и молчит –

никого здесь нет.

 

 

Клуб любителей водки

 

Клуб анонимных любителей водки

предпочитает зубровку. На травах.

Пресса печатает дикие сводки,

и обсуждает падение нравов.

Пятый развод председателя клуба,

произведённый в похмельном угаре,

стал заседанием в парке.

У дуба.

Где за отечество и государя

громко звучали заздравные речи,

после –

громили окрестные хаты,

требуя сбора народного веча

и повышения средней зарплаты.

В честь возрождения славных традиций –

пили торжественно.

Стоя. И лёжа.

Долго искали кавказские лица,

а заодно и семитские тоже.

Не обнаружили.

Постановили:

враг научился маскироваться.

Стало быть, следует думать о тыле,

дабы суметь избежать провокаций.

Вон, секретарь и хранитель печати

не уберёгся на прошлой неделе –

ходит беременный.

Очень некстати.

Где те подонки, что им овладели?

Их бы найти. И сейчас же – к осине.

Приговорить за растление к вышке.

Был секретарь заглядение.

Ныне –

каждого кличет «противным мальчишкой».

Годы суровые. Время такое.

Происки с запада.

Козни с востока.

День или ночь – ни минуты покоя.

Третьего дня в состоянии шока

общество было в течение часа –

сколько ни пей, а совсем не до шуток,

если известно, что сбросило NASA

роту десантников. На парашютах.

В чёрных скафандрах.

Масоны.

Вот гады –

кто ещё так откровенно озлоблен?

Не появились… Ждала их засада –

с парой лопат и огромной оглоблей.

Пили опять.

Да и как же иначе

нервы унять после бурного стресса?

Надо отметить, что горько восплачет,

влезший сюда диверсант и агрессор.

Горько восплачет.

Себя пожалеет –

зря попытался за ересь бороться…

Будет красиво: висят вдоль аллеи:

там – иноверцы, а тут – инородцы.

Мощность струи всенародного гнева

столь же опасна, как волны цунами.

Близятся сроки. Ответите. Все вы –

те, кто не в клубе.

Не наши.

Не с нами.

 

 

Провинциальный синдром

 

Почил Карабас. Озабочен его некрологом –

Пьеро дописался до исчезновения тени,

и встал нерешительно у болевого порога –

присущей поэтам и мистикам вечной мигрени.

 

Тоска вечерами. В провинции сумрак и стужа,

при свете фонарном предметы становятся ближе,

заметно отсюда, что мир произвольно заужен,

а курс этой жизни –

всегда и стабильно занижен.

 

Владения мэрии призрачны после заката,

броженье умов стало свойственно знатным вассалам,

а летом, по слухам, грядёт передел майората,

как следствие бурных и грязных газетных скандалов.

Над городом ночью курлыкают злющие птицы,

на улицах пусто –

лишь стража, и бродят пророки,

 

и те, и другие – вещают приезд колесницы,

и те, и другие – охотно болтают о сроке.

 

В театре уныло.

Актёры сбиваются в стаи

и гонят халтуру. А зрители смотрят газеты,

и шорох страниц, что слюнявые пальцы листают,

намного яснее невнятных и пошлых куплетов,

 

где слово за словом –

всё дальше и дальше от темы...

На крышке рояля уснула, зевнув, анаконда...

В фойе подрались представители местной богемы

с тремя делегатами от областного бомонда.

 

И эти, и те –

завершили побоище пьянкой,

буфет содрогался, но пал после пятой попытки

их дружбу украсить, как камень волшебной огранкой,

путём ритуальных распитий креплёных напитков.

 

Эпоха чудес.

И согласно сказаниям древних –

ничто не воскреснет из этого серого пепла.

Предместия дремлют. И крепко уснули деревни.

С тех пор, как звезда в тёмном небе внезапно ослепла –

упала на землю.

За следствием будет причина,

тем более – в моде всё те же столичные нравы.

 

Мальвина – в борделе.

Пошёл на дрова Буратино.

 

И к вечеру видно,

что оба – по-своему правы.