Павел Лукаш

 

 

Такая штопаная жизнь

 

 

Весна

 

Эти голуби-орлы

с подоконника –

со своим курлы-мурлы,

и покойника

поутру в 5.50

воскресят.

 

Им плевать в конце-концов,

мамкам-папочкам,

что сейчас не до птенцов.

Брошу тапочком:

с подоконников и крыш

наших – кыш!

 

Завела весна опять

те концертики…

Не пора ли покупать

контрацептики?

Все же лучше прикупить,

чем топить…

 

 

*  *  *

 

Мне снилось: я Илья Ефимыч Репин,

рисующий в манере Art Nuvo.

За то, что череп твой великолепен,

я восхвалял дантиста твоего.

 

Сверкая декольтированной шеей,

как говорится сделав первый шаг

к взаимности грядущих отношений,

ты предлагала кофе, чай, мышьяк…

 

Тогда из глубины водоворота

из самых подсознательных колец

возникла мысль, что все мужского рода,

поскольку все имеет свой конец.

 

И я увидел Рай, который словно

Одесса где платаны и причал…

Спросили:

Вы из Ровно?

Нет, из Ковно,

я ангелам небесным отвечал.

 

Когда в окне реальность забелела,

я пробудился с криком: помоги!

Болела на заре нога, болела

как будто оторвали полноги…

 

Уже взбиралось солнце по канатам,

чтобы окрасить небо цветом blue,

Я понял: я патологоанатом,

и знаю, почему тебя люблю.

 

 

Лирика-3

 

1

 

Сокрушенный дневною мукою,

что утроена по ночам,

не хочу в колдовство с наукою –

по ведуньям и по врачам…

 

Ты не близкая и не дальняя –

и такою ты можешь быть.

Умоляю я: или дай ее –

или дай мне ее забыть…

                                               

2

 

Ты была бесшабашной, шумной…

Но словами, лицом, фигурой –

утверждаешь, что стала умной,

а вот раньше была ты дурой…

 

Изводясь от любовной мании,

об одном постоянно думаю:

в твоем собственном понимании,

ты не раз еще станешь дурою.

 

3

 

Я тебе интересен, почти родной,

и любовь моя без эрзаца,

потому, что и ты – это три в одной,

от такого не отказаться.

 

Ты вернешься ко мне не любя? Любя!

Не сейчас – так немного позже…

Потому, что стихи рождены от тебя,

и они на тебя похожи.

 

 

*  *  *

 

Еще недавно говорил: «Виват,

моя любовь! Прорвемся мы, поверь мне –

сквозь многие года, по меньшей мере…»

И я был прав, но в чем-то – виноват…

 

Не из-за романтических утех

извелся, исстрадался, износился?

Смешно, просил любви – и допросился…

И вот она не там, и не у тех.

 

Она меня убила. Много раз –

как поп собаку… Что сказать – сурово…

Спроси: хочу я возродиться снова?

Спрошу: а будет лучше, чем сейчас?

 

 

*  *  *

 

Мне главной роли не играть…

Уже страдал, уже лечился,

уже могу не умирать,

но жить – еще не научился.

 

Ведь ты – по сути, инженю –

мне отвела такую нишу:

понадобишься, позвоню

(нашла по вызову парнишу).

 

Поверь, что это не по мне, –

но я согласен, как ни странно,

на этой сцене-простыне

исполнить роль второго плана.

 

Ты не звонишь, но, может быть

(а что с того – нормальный бартер),

вдруг разрешат тебе любить

юрист, психолог и бухгалтер.

 

И все-таки (на том стою),

факт неотзывчивости странен:

когда в любовь брала свою,  

ты знала – я душевно ранен.

 

Проблемы есть – когда их нет?

Причины есть – всегда бывают…

Но ведь меня-то – убивают!

Кричу, а ты молчишь в ответ.

 

 

Некростишья

 

Чашка кокнулась,

завершив полет.

Кошка чокнулась

и вовсю орет.

 

Не поможет тут

антидепрессант:

быт – тяжелый труд,

а не детский сад.

 

Впрочем, этот быт –

далеко не все…

На стене висит

падло Пикассо.

 

Это кто б ее

резал на куски?

«Баба». Копия.

Рамка из доски.

 

Долго мучалась,

или вмиг – как тромб? 

Жизнь закончилась –

поломался комп.

 

 

*  *  *

 

А доктор выписал таблетки

от бешенства – по штуке в день…

Держись вдали от табуретки,

чего не надо не надень.

 

Сам из себя не делай лоха,

несчастный случай – не успех,

о мертвых – хорошо и плохо,

и, в общем, так, как обо всех.

 

Смотри, как падают орехи –

и от паденья удержись.

Стишок-стежок – и нет прорехи.

Такая штопаная жизнь.

 

 

*  *  *

 

Просто так сидим, куда-то едем,

празднуем, кого-нибудь хороним…

чувствую себя большим медведем,

неуклюжим, грубым, посторонним.

 

Но возникнет Саныч, словно Санта,

краснолицый, и развеет скуку,

с поллитровкой антидепрессанта

протянув мне дружескую руку.

 

Он-то знает все про боль в затылке,

и куда деваются подруги,

про грядущий день и кто в округе

собирает марки и бутылки.

 

Сколько шума из-за этой жизни

лучшие ученые в запарке…

А Сан Саныч бог медведя гризли.

Он медведей кормит в зоопарке.

 

 

*  *  *

 

В нехорошую погоду

люди вышли на природу,

чтобы собирать грибы,

так столкнулись две судьбы.

 

Я смотрел и думал: если

было б это редколесье,

то судьба, судьбу не ждя

убежала б от дождя,

 

но в хорошую погоду

тут всегда полно народу,

и куда ни ткнешься, так

натолкнешься на бардак.

 

В жестком пластиковом кресле

я сидел и думал: если

был бы реже этот лес,

ни к кому б никто не лез.

 

 

*  *  *

 

Утро осеннее – иго монгольское.

Бродит собака-калека…

Муторно вдруг – на душе что-то скользкое:

я не люблю человека…

 

Время, по-своему, очень не свойское –

время хандры и потерь.

Я четверть века любил человека,

и не люблю вот – теперь.

 

Холодно-холодно – видишь дыхание? –

не середина июля…

Утро осеннее, утро нахальное,

да и собак не люблю я.

 

 

*  *  *

 

А если б я в то время был бы себя мудрей,

скорей всего не заводил бы людей, зверей,

обителей, автомобилей, картин и книг

чего сегодня нет любимей, к чему привык.

 

Бродил бы, разводя турусы и без забот,

перечисляя только плюсы своих свобод.

И говорил бы: вот мой выбор и он таков,

возможно, я отсюда выбыл но без оков.

 

А если бы я был серьезней, хватило б сил:

любви бы подлинной и поздней не попросил.

Где раздавали эти доли не наверху?

Не говоря уже о боли в душе, в паху…