Андрей Грицман

 

 

Слов случайных горечь

 

 

 

НАЧАЛО ОСЕНИ

 

Я проснулся около трех и сказал тебе: осень.

Что-то в шуршанье листвы серебряно стихло.

Русло ручья покрыла зеленая плесень,

и между рам замурованы летние мухи.

 

В этих краях бесконечных лес – словно море,

дым – как дыханье судьбы, а вода из-под крана

чище источника света, но в последнее время

тянет ложиться читать до поры, слишком рано.

 

По вечерам стало как-то безмерно спокойно

и отдаленно от суеты старосветской.

Только немного по-прежнему медленно больно

от отлетевшей струны в дальнем отзвуке детском.

 

Мне никогда не дойти до той мертвенной сути –

строки мои застревают под кожей коряво:

Это – с похмелья питье занавесистым утром,

крепкая вещь, шебутная, – но не отрава.

 

Плыть по течению в осиротевшую осень,

с чайным припасом, но без капусты с брусникой.

Речь обернется отказом, осколком, порезом,

арникой в давнем лесу, первоптиц вереницей.

 

Так и войдет – незаметно, но неумолимо,

яблоком хрустнет с ветвей arbor vitae.

В этих местах купина была неопалима.

Пар изо рта замерзал, летя без ответа.

 

 

НА ПУТИ ОБРАТНО

 

Как линзы Спинозы

заточены точно

и галька чиста

в потоке прозрачном!

Но крошится глина,

засохшая ломко, –

по формуле времени

великозначной.

 

Сквозь линзу ландшафт

полуденный чуден –

судьбы перелетной

случайное фото.

По-прежнему ярко,

по-прежнему лётно

в замедленных бликах

последнего света.

 

К безлюдной Канаде

от бездны бездонной

на вечный огонь

летят самолеты.

 

 

*  *  *

 

З. Палвановой

 

Детство за 101-м километром,

где вольнонаемные леса

учтены железным геометром.

Там озер бездонные глаза

 

отражают в небе тройку ЯК’ов,

канувших в разрывы облаков.

В ваших взглядах догорают знаки

трудо-исправительных веков.

 

На Левант уходят наши души,

в тихую тревогу тех холмов,

где сирены зов далекий слышен

и дымится вечно черный ров.

 

Временно твое отдохновенье

среди пылью дышащих олив:

в улочках крутых, кривоколенных,

незаметно назревает взрыв.

 

Только небо отразит спокойно

мертвость моря, темный лед озер.

Понимаешь, так прожить небольно –

и в пути, среди родных сестер.

 

 

 

ИЗ ГРУЗИНСКОГО ЦИКЛА

 

АВГУСТ 1968-2008 гг.

 

Преображенье. Осень не настала.

Пьянящий дух от яблок, крови, водки.

Я помню паровоз «Иосиф Сталин»

и у Джанкоя ржавую подлодку.

 

Свободный мир за пару километров:

Комфорт Москвы с ее теплом утробным,

с загробной вьюгой, поземельным ветром.

Родной брусчатки хруст на месте Лобном.

 

За сорок лет уж все давно забыли

цветы на танках, как навис Смрковский

над площадью, где Кафка в черной пыли

писал письмо Милене, ставшей дымом.

 

Броня крепка и танки наши быстры

по Приднестровью, по пустыне Гори.

Мы – по долинам и по дальним взгорьям,

от тихой Истры до бурлящей Мктвари.

 

За сорок лет ракеты заржавели,

сотрудники попали в президенты.

Все так же Мавзолея сизы ели,

хотя и потускнели позументы.

 

Но черная река все льет на запад,

и шоферюга ищет монтировку.

Над Третьим Римом хмарь и гари запах

и ВВС на рекогносцировке.

 

 

ГОРИ. ИЮЛЬ 2008 ГОДА

 

Жарко и пусто в садах супостата.

Бесполезная жизнь элементов:

вот горящее сердце солдата,

там – циррозный любитель абсента.

 

В беспределе зомбических статуй

умирают три времени года.

И никто не сидит за растрату,

и молчит изваянье урода.

 

Так живет Валаам пораженных

среди винных холмов вдохновенных.

Для истории – два-три ожога,

до глубоких костей сокровенных.

 

 

*  *  *

 

Она говорит: куда ты, куда?

Я говорю: далеко, на запах

дыма и камня, туда, где вода

нас от безумья спасает обоих.

 

Сколько на жизни келоидных мет,

эта – фантомом физической боли.

Ты понимаешь: ответа тут нет,

нету на вход в этот сад пароля.

 

Мыслящий вслух опадающий сад,

полуживые, шевелятся угли.

Мертвая пыль по музеям усадьб,

сад до осенней поры не порублен.

 

Мы, отщепенцы, видны по глазам –

Щепки еще со времен Халхин-Гола.

Пишут: сжигают в Боржоми леса,

с ними сгорают мои глаголы.

 

 

 

 


*  *  * 

 

Длится слов случайных горечь.

Тени мечутся во тьме.

Перед сном гуляет горе,

на носу его пенсне.

 

Лучше выпьем чаю вместе,

будем дома: сломан лифт –

Все равно доходят вести

и душа во сне болит.

 

Разговаривайте, души:

все же легче говорить.

Ночью ты меня послушай,

утром кашу мне свари.

 

 

*  *  * 

 

Не берегись, коли выйдешь на эту тоску,

ближе к черте на прибрежном песке

одиночества. Вести – как отсыревших поленьев треск.

Надо б додумать, но мысль повисает на волоске.

 

Кто-то там прав: судьба коротка и стрёмна,

боль хоть сильна, но завянет гвоздикой без солнца.

Я полюблю, хоть неровно, но, верно, надолго.

Но уходить навсегда жизнь научит переселенца.

 

Я эту боль изучил по складам в пятом классе.

Наглухо двери закрыты во всем околотке:

ни отголоска, ни эха, и вешние страсти –

словно байки взахлеб в одночасье

с дымом на выдохе рядом соседу по койке.

 

 

*  *  *

 

Вот и все. Вторая дверь закрыта

в преисподнюю, в приемную – куда угодно.

Выйди, вольнонаемный, просто в исподнем,

на свиданье последнее,

на легкий снег: наследить,

уйти невыслеженным.

 

В назидание молодым следопытам:

в конце концов остаешься наедине

с лесом выжженным,

чаем испитым, диском в окне.

 

Жалей себя, не жалей – неважно.

Просто послушай: сердце бьется,

оно само все решит, разберется,

и в событий коросте

найдет каплю крови.

 

Вот это и есть, что остается.

Не осушай, не наклеивай пластыря,

не показывай посторонним,

посторонись при встрече –

и когда-нибудь в будущем, утром ранним,

опять поймешь, что еще не вечер,

 

не все кошки серы, сестры не идентичны,

и зал ожидания, тот зал просторный,

где хоронят прошлое, ждет в тумане,

за рекой, за всеми мостами

с твоим похороненным делом личным.

 

Пройди через турникет к полосе отчуждения,

на встречу с собой, посмотри приветливо.

Ты там один, и навстречу судьбе

Скользит по жизни, вслед за метами,

линия жизни – она безответная.