Владимир Салимон

 

  

Волею судеб...

  

 

*  *  *

 

Все для тебя – и золото садов,

и в дымке предрассветной рощ багрянец.

О скором приближеньи холодов

предупреждает журавлиный танец.

 

В нем что-то есть от пенья медных стрел

и скрежета мечей на поле боя,

когда при виде сотен мертвых тел,

безумье охватило вдруг героя.

 

 

*  *  *

 

Еще орешник пышет жаром,

но тонкой коркой ледяной

вода покрылась в баке ржавом,

как будто пленкой нефтяной.

 

Поскольку в баке ледяная

вода  – тяжелая, как ртуть,

в ней хочет бабочка ночная,

а все не может утонуть.

 

 

*  *  *

 

Надводный мир, как мир подводный.

Когда ненастная погодка,

от лишних линий несвободный,

рисунок выглядит нечетко.

 

Рука у мастера дрожала.

Ломался грифель непрестанно.

Платок, что страшно раздражало,

вываливался из кармана.

 

 

*  *  *

 

Уже зима – на самом деле.

Когда замерзли реки,

варяги малость присмирели,

но обнаглели греки.

 

Я бы охотно выпил яда,

чтоб не было так скучно

при мысли, что проснуться надо,

подняться с койки нужно.

 

 

*  *  *

 

Шляпу сорвет с меня ветра порывом.

Кутая горло больное,

молча я буду стоять над обрывом,

в озеро глядя, лесное.

 

Людям бессмысленным и бессердечным

это покажется диким,

по существу, поведеньем увечным –

иль помешательством тихим.

 

Людям, в особенности бесталанным,

может быть, даже бездарным,

вид мой немного покажется странным,

мировоззренье – полярным.

 

 

*  *  *

 

Снег все не шел.

В конце концов,

чтоб место зря не пустовало,

по грядке из-под огурцов

расхаживать сорока стала.

 

Она ходила целый день,

с утра до ночи непрестанно,

клоня головку набекрень

и ножки ставя как-то странно.

 

Поглядывала, щуря глаз,

и, чуть картавя, говорила.

В переселенье душ подчас

немудрено поверить было.

 

 

*  *  *

 

Пустота сквозит в лесных прогалинах,

в перекрестье сучьев и ветвей,

в головах у Лениных и Сталиных,

и других отъявленных вождей.

 

Впечатленье производит жуткое

то, что мы увидим, если в щель

заглянем однажды, будто шуткою,

своему кумиру под шинель.

 

 

*  *  *

 

Место обитания косматых,

при царе родившихся старух,

вотчина помещиц небогатых

широко раскинулась вокруг.

 

И мои полночные блужданья

в лабиринте улочек кривых

часто привлекают их вниманье,

часто из себя выводят их.

 

Так собаки брешут с перепугу

осенью глухой на первый снег,

или, носом остро чуя вьюгу,

с цепки рвутся на глазах у всех.

 

 

*  *  *

 

В свой День рождения отец

один лежит в гробу дубовом.

Ноябрьским праздникам конец

уже положен веком новым.

 

Пришли другие времена

легко сказать.

Они настали!

Накрыла с головой волна

людей, стоящих на причале.

 

 

*  *  *

 

Доказательств не нашел вещественных,

подтверждающих существование

средь крестьянок барышень божественных,

в чем я не был убежден заранее.

 

А иначе сел бы в электричку я,

сел в машину, мимо проходящую,

только напоследок чиркнул спичкою,

высек искру яркую, блестящую.

 

 

*  *  *

 

Если бы в рубашке родился,

нагишом не шастал перед Богом,

при своем достоинстве убогом

от стыда весь краской залился.

 

Розовыми пятками малыш

гнет траву, цветы в саду ломает,

так свое достоинство являет,

словно нам показывает шиш.

 

 

*  *  *

 

Будет лето жаркое и душное.

Будем изнывать от духоты,

будто нам пространство безвоздушное

залепило клейкой лентой рты.

 

Я слегка приоткрываю форточку.

Из нее клубится пар густой.

Словно петя-петушок на жердочку,

вспархивает он на стол пустой.

 

 

*  *  *

 

Трудно замысел постичь их,

но одно неоспоримо –

оказаться в лапах птичьих

очень страшно, нестерпимо.

 

С яблоньки содрали шкуру,

словно с вяленой рыбешки,

обнажив мускулатуру.

Выклевали глаз у кошки.

 

И теперь она на вещи

смотрит как-то однобоко.

На тебя шипит зловеще.

Мне за что-то мстит жестоко.

 

 

*  *  *

 

Наша жизнь протекает у них на глазах.

Им известно, что с нами творится

при закрытых дверях в заводских корпусах,

где военная тайна хранится.

 

О глухих казематах, тюремном пайке,

о порядке в палате больничной

знают муха, сидящая на потолке,

будучи акробаткой отличной,

воробей, прилетевший зерна поклевать.

 

Тополь узенький – тощий и длинный –

станет вдруг ни с того ни с сего горевать

по душе моей, прежде невинной.

 

 

*  *  *

 

Длинные, как кнуты у погонщиков,

не сходящих с коня круглый год.

Острые, как ножи у забойщиков,

день и ночь забивающих скот.

 

Потому, что у чертова семени

безобразно они велики,

лучше было бы змеям до времени

малость попридержать языки.

 

 

*  *  *

 

Потому что каждое движенье

с болью для него сопряжено,

вряд ли он получит наслажденье,

заполночь забравшись к нам в окно.

 

У него до крови ноги сбиты

о степные камни-валуны,

сбиты о кладбищенские плиты,

что в густой траве едва видны.

 

Будучи несчастным инвалидом,

принужден паук сидеть в кустах,

так как он своим ужасным видом

вызывает оторопь и страх.

 

 

*  *  *

 

Так приходит разочарованье

в женщине, в товарищах, в друзьях.

Целый день валяюсь на диване

и грущу о прежних временах.

 

Свет клубится, как в пылу сраженья

над бескрайним полем боя дым.

Наземь пав, лежу я без движенья

под кустом орешника густым.

 

Голубь сизокрылый надо мною

вьет себе гнездо среди ветвей.

мир, вконец измученный войною,

постепенно сводит счеты с ней.

 

 

*  *  *

 

Площадь привокзальная расцвечена,

вся в огнях, как елка новогодняя,

вся она, как уличная женщина,

для семейной жизни непригодная

 

За окном мороз, а лоб в испарине.

Поезд вдаль летит – во тьму кромешную.

Вот уж взгляд скользит мой по окраине,

где детишки лепят бабу снежную.

 

В рощице, где мишки косолапые

спят в берлоге под сосной поваленной,

несмотря на холода неслабые,

пар густой клубится над проталиной.

 

 

*  *  *

 

Дикие утки глядятся в студеные воды,

в ужасе машут крылами,

так как похожи они на репейника всходы,

вставшие заполночь между цветами.

 

Холодно так, что в карманы засунул я руки,

так как забыл на веранде перчатки.

Я уклоняюсь от нашей с тобою разлуки,

словно со смертью играю я в прятки.

 

 

*  *  *

 

Нам друг друга оплакивать рано,

но по жилам у нас почему-то

кровь густая течет, как сметана,

словно в лютый мороз у якута.

 

Словно я на оленьей упряжке

мчусь в предгорьях хребта Станового,

и гремят на ухабах костяшки,

как у мертвого, а не живого.

 

 

*  *  *

 

Волею судеб смотрю во двор,

обнесенный сеткой металлической,

и веду с любимой разговор

в целом о поэзии лирической.

 

Хорошо, что впереди зима,

за окном кружатся мухи белые,

а в шкафу – отдельные тома

и собранья сочинений целые.

 

 

*  *  *

 

Небо затянуло облаками.

В речке черной сделалась вода.

Стал глаза тереть я кулаками,

как дитя невинное, тогда.

 

Накорми меня овсяной кашей,

обогрей, дай денег на кино,

я еще надеюсь в жизни нашей

отыскать жемчужное зерно.

 

 

*  *  *

 

В канун великих перемен

часы настенные, как будто

доисторический безмен,

скрипят отчаянно все утро.

 

Узнать, насколько тяжело

минувшее столетье было,

невероятно повезло

мне без веревки и без мыла.

 

Другой бы затянул петлю,

а я затягиваю песню

про то, как родину люблю,

Москву – Трубу, Покровку, Пресню.

 

 

*  *  *

 

Что бы мне еще сказать такого

в отношеньи здания складского?

Что его торцовая стена

солнцем до бела раскалена?

 

Стелется дымок по сухостою.

Черный лес с каемкой золотою,

словно чаша зелена вина,

нынче нами выпита до дна.

 

 

*  *  *

 

На заре в морской дали

парус белый мне мерещится.

На пролете журавли,

как живая в небо лестница.

 

Было б здорово по ней

нам вскарабкаться, наверное.

С верха самого видней

все хорошее и скверное.