Анна Павловская

 

АКВАРИУМ

 

* * *

 

Отец учил меня пасьянсу:

Сложился – все пойдет на лад.

И мне с завидным постоянством

Везло, и выходил расклад…

 

Когда за королем пустоты

Уже мешать мне не могли…

А на рубашках той колоды

Роскошно розочки цвели…

 

На драку не хватало дара,

Хотя я знала – дар большой,

Но не за это санитары

О кафель били головой.

 

И не за буйство, где там буйство,

Какое буйство в десять лет?!

Меня подставил из холуйства

Детдомовский авторитет.

 

Там не было ни крови носом,

Ни хруста шейных позвонков,

Но помню я на плитке розы –

Узор такой из завитков.

 

…На всякий случай, просто били,

Косу на руку намотав…

А карты в наволочке были,

Напрасно потрошили шкаф.

 

ЗАПОНКА

 

Скоро будут гости, ах, восьмое марта,

Мама в синем платье курицу несет.

Папа, точно Пушкин, в пышных бакенбардах,

И пока не пьет.

 

Папа продевает запонку в петельку,

В запонке застыла желтая смола.

Радуги от лампы падают в тарелки,

Красные гвоздики посреди стола.

 

«Ах, какая прелесть – запонки-цветочки! –

Ах, какая милая жена! –

Боже, что за чудо – маленькие дочки,

А у нас – шпана!»

 

Скоро нас забудут,

Стопочки посуды

Станут выплывать.

 

Папа словно в муке

Вдруг раскинет руки,

Будет танцевать.

 

Запонки роняет, галстук распускает,

Как большой цветок,

И меня в охапку, как сирень, сгребает,

Ух! – под потолок.

 

И когда над миром я лечу впервые,

Вижу с потолка:

Мама с папой – боги, сильные, родные,

Я – лишь за-пон-ка.

 

И куда же, папа, ты меня забросил?

И лечу куда?

И меня свистящим воздухом уносит

В космос навсегда.

 

В космосе повсюду запонки сверкают

Солнечной смолой.

Ангелы по кромку стопки наливают,

Хватит с головой.

 

Я раскину руки, стану самолетом,

Полечу домой сквозь двадцать лет.

Двадцать лет как вышли запонки из моды.

Разрешенья на посадку нет.

 

* * *

 

У вас там пиво и ночной Арбат,

А у меня под окнами – колхозный

Рабоче-пролетарский е@онат

Орет всей глоткою своей туберкулезной…

 

Что – это жизнь? На околотку груш

Ушло два дня… сороковой окурок…

Довольно скоро пьяный бывший муж

Расскажет мне про володарских урок.

 

Мне в семь – подъем, как только пропищит

«Горшок, пи-пи» мой сонный ангелочек,

А я не сплю, и так душа болит,

Что отдается чуть пониже почек.

 

* * *

 

Снится мне, что серьезно попала,

Что меня проглотила тюрьма.

Я не крала! Я не убивала!

Или, может, не помню сама.

 

Я ругаю кирпичные стены,

Я ногтями рисую побег.

Я смогу, я сбегу непременно,

Я чиста, я живой человек.

 

И меня, наконец, оправдали.

Отпустили с вещами домой.

Я хожу на сибирском вокзале,

Я стою на платформе пустой.

 

И проходят, проходят, проходят

Голубые мои поезда!

Сквозь меня пассажиры проходят,

Вырастают вокруг города.

 

И ознобом нисходит догадка:

От меня отвернулась родня,

И шагнула тюремная кладка

И за ноги схватила меня.

 

New «Гамлет»

 

б. рыжему

 

Ничего из горних измышлений

В эту осень мне не довелось

Воплотить… земную выгнув ось,

Я повешусь, как вчерашний гений…

 

У меня собака есть и сын,

И листы исписанной бумаги…

Все мои друзья почти бродяги,

Дегустаторы дешевых вин…

 

Все они играли без конца

Кто кого, и каждый непомерно.

Я была Офелией, наверно,

И утопла, схоронив отца.

 

Вильям, сэр, вы написали бред!

Дальше так: Лаэрт – в тюрьме за кражу,

Выброшена Дания в продажу,

Мебель, хлам… Скупаю… табурет!

 

У Гертруды отняты права.

В городах отяжелели волки,

И шакалы. Вновь изъята с полки

Библия, исправлена глава.

 

Клавдий откупился. Строить дом

Нанял Розенкранца с Гильденстерном.

Вместе пьют абсент, по-русски вермут.

Гамлет тоже пьет, но не о том,

 

И не с ними, одинокий, ночью…

А каков когда-то был замах!

Йорики, Шекспир сошел с ума:

Пишет «крысы» и навзрыд хохочет!..

 

Вскоре лицедеи разбрелись.

Кто в пивнухе спит, а кто в могиле…

Гамлет, бля, решайся, или-или!

Или окончательно заткнись!

 

Табурет толкну, закрыв глаза,

И не это выдержит земная

Ось, и так повисну я, сверкая

Голыми ступнями в небеса…

 

* * *

 

Приносит мама виноград

И гречневую кашу.

Из-за двери за мной следят

Сережи и Наташи.

 

Их много, стриженных под ноль,

Больных и желторотых.

Болезнь их, а вернее, боль

В том, что они – сироты.

 

И я всегда окружена

Молчаньем осторожным.

Я тоже, кажется, больна,

Но не тогда, а позже.

 

Куплю ли сыну виноград,

Варю ли утром кашу:

Из-за двери за мной следят

Сережи и Наташи.

 

АКВАРИУМ

 

Мне нравятся зеленые стрекозы,

Их выпуклые детские глаза,

Как у Ромео, дарящего розы,

Любовь и кровь, луну и небеса…

 

…………….

Курилка за углом у туалета,

Церковный календарь, полоска света,

Нельзя курить, но куришь за двоих.

 

– Ну, здравствуйте, меня зовут Джульетта!

– Меня – Мария, Маша для своих.

– Я – глина, я – мозаичный фрагмент

Архитектуры 77-го:

Лес, поле, аист (пятый элемент)

На фоне неба светло-голубого…

 

……………

Из шкафа нафталин и простыня,

Стрекозы, гуппи, куклы и котята –

Все то, что раньше было у меня.

Простите, я ни в чем не виновата!

Я буду первой с пальмовым листом,

Я нарисую ослику улыбку,

Дома, деревья, праздничную рыбку

С вечерним выразительным лицом.

Я все смогу, я выкормлю котят,

Я уберу в аквариуме тину,

На пустыре я высажу подряд

Березу, клен и красную рябину…

 

……………

С тех пор, как я на свете существую,

Как железа нагрета молоком,

С тех пор, как я боюсь себя-другую

С тяжелым непонятным животом,

С животным взглядом и тоской звериной

Над люлькою, над ванной, над плитой,

Себя-другой, кричащей под любимым,

Себя – другой, другой, другой, другой…

 

Мне страшно.

Иисуса на иконе

Толпой встречает град Ерусалим,

И стелет ветви пальмы перед Ним.

Мне холодно.

Согрей меня одним

Прикосновеньем ласковой ладони.

 

Не надо пальм. Позвольте говорить —

Вот это небо, этот лес и поле,

Все это невозможно не любить

Без алкоголя или с алкоголем.

Мир, помещенный в стрекозиный глаз.

Толпа, как веер стрекозиных крыльев…

Окно плывет, кричит иконостас,

А пальмовые ветви пахнут пылью

И нафталином… круг растет за кругом,

Осел устало фыркает в пыли,
Джульетта мне протягивает руку

И поднимает Лазаря с земли.

 

Аквариум закончен. Стайки гуппи

Плывут по тесным улицам в закат.

Христос один. Никто не виноват.

Пилат примкнул к сочувствующей группе.

Мне аккуратно сдавливают локоть:

Мария в стороне едва бредет,

Придерживая пальцами живот.

Да и Фома не прочь его потрогать.

 

……………….

Как створки устриц, веки не открыть,

Затем что жалко и смешно, наверно,

Движеньем ученически неверным

Жемчужины на простынь уронить.

Мне клена жаль, что выносил костюм,

Что он теперь одет в одни обноски,

Мне жалко этих жестов дирижерских…

Я слышу… но не музыку, а шум –

Чужой, тяжелый, средиземноморский…

Мне тени жаль, поющей на стене

Плач или гимн, или Ave Marie,

Жаль, что лежу в дремучей тишине

И открываю ракушки пустые.

 

Вот это – я, в Джульеттиных зрачках,

Стирая с губ, как поцелуй, измену,

Приподнимаюсь и, держась за стену

И за живот, иду домой смиренно

За кругом круг, как стрелка на часах.

 

Мелькает этот лес и этот дол,

И что-то там позвякивает в сетке,

И ветер листья желтые (глагол)

Передо мной, как пальмовые ветки…

 

* * *

 

Пожили – как не были,

Наняли каблук.

Хорошо – из мебели

Только ноутбук.

 

Да собака серая,

Да сибирский кот.

Господи, я верую

В новый наш исход.

 

Сумки книг проверенных –

Пенье аонид.

«Дерево – есть дерево», –

Грузчик говорит.

 

Дерево есть дерево,

Может, он и прав, –

Крепкий и уверенный,

Красный, как Исав.

 

* * *

 

Я усну с ожесточенным сердцем,

Я запру молитву на губах.

Почему ты допустил Освенцим,

Губчека, Нагорный Карабах?

 

Скажешь, люди делали патроны,

Люди составляли Губчека…

Объясни тогда, зачем вороны

Заклевали черного щенка?

 

Скажешь, так задумана природа –

Свой закон положен у зверей…

Объясни тогда, зачем при родах

Умирают тысячи детей?

 

Нет, меня ответы не устроят

Не приму ответов никаких,

Чтобы ты меня не успокоил

В ласковых объятиях своих.

 

* * *

 

Вот так и доходят до ручки,

И я опустилась почти.

Бездельница я, белоручка –

Работы в Москве не найти.

Скитаюсь по улицам пыльным,
Читаю «Записки жильца».

Везет деловитым и сильным,

Румяным на четверть лица.

О, что за субтильная бледность?

О, что за мечтательный взор?

Я верила в честную бедность,

Я думала – деньги позор.

Я мыслила – правильно, дескать,

Самой оставаться собой.

Во всем виноват Достоевский

И даже, отчасти, Толстой.

Слепая! и то ль ещё будет,

Когда со страниц семеня,

Богатые бедные люди

Ногами затопчут меня.